http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg512006/Polosy/5_2.htm

Игорь ЯКОВЕНКО. Рабы не мы?

Сложные чувства вызвала у меня полемика вокруг публикации «Поработители душ». По первому движению сердца хочется поддержать Игоря Гамаюнова. В заголовке схвачена суть явления. Нравственное чувство протестует, но далее включается интеллект, который идёт своей невесёлой дорогой.
Начнём с того, что в основаниях нашей культуры лежат две большие идеологии – идейное наследие Просвещения и идеология прогресса. Великие идеологии ХХ века – коммунизм, фашизм, либерализм – выросли из Просвещения и Великой французской революции. Именно поэтому и убеждённый коммунист, и либерал трактуют свободу как высшую ценность, вкладывая в это понятие совершенно разное содержание.
Свобода есть безусловная ценность. Человек по своей природе свободен. Отдельный человек и даже сообщества людей могут быть порабощены, но это – нетерпимое состояние, с которым надо бороться. Прогрессивное развитие человечества ведёт к расширению и углублению пространства свободы.
Одно из следствий таких установок состоит в том, что, будучи порабощён, свободный по своему естеству человек морально противостоит рабству, презирает поработителей и славит героев, несущих свободу. Но эмпирическая реальность вопиющим образом расходится с этими конструкциями. Возникает коллизия – как быть с добровольным или добродетельным рабом? Изредка образ добродетельного раба возникал в советском искусстве в видах назидания. Добровольного раба надлежало презирать.
Человек, воспитанный в интеллигентской традиции, скажет нам, что рабство чудовищно и противоестественно. Чудовищно – суждение ценностное. Что же касается противоестественности рабства, то это иллюзия. Есть свободные люди и есть рабы. Разумеется, я говорю не о социальном статусе, а о человеческой природе. О некоторых базовых характеристиках личности, которые формируются в раннем возрасте и, по всей видимости, имеют предпосылки во врождённых характеристиках психики.
Для свободного человека рабство – ужасно. А для раба – нормальное, психологически освоенное и комфортное состояние. За тебя думают и отвечают другие. Мир устойчив и стабилен. Ты делаешь то, что положено, и в урочный час тебя ждут котлы с дымящейся пищей. Наконец, и это, возможно, самое главное, раб переживает исключительно важное, сверхзначимое чувство принадлежности к надличностным общностям – роду, племени, идеологии, конфессии.

Помните Маяковского: «каплею литься с массами»? А свобода раба пугает, рождает чувство обнажённости, непереносимого одиночества, утраты подлинности собственного бытия. Свобода органична для автономной личности, а это – совершенно иная ментальная и психологическая конструкция. Раб держится за свой – рабский – мир, дорожит им, терпит тяготы такой жизни во имя того значимого и бесконечно важного, что даёт ему рабское состояние. А если нам не дано понять и пережить внутренний мир раба, то это ни о чём, кроме узости нашего сознания, не говорит.
Свобода прекрасна, но она есть бремя. Подлинно свободный человек платит за свою свободу утратой иллюзий, постоянной работой над собой, подчинением этической и интеллектуальной самодисциплине, особым чувством экзистенциального одиночества.
Свободу можно обменять на достаток, на уверенность в завтрашнем дне, на иллюзии, на снятие с себя бремени принятия решений, на радость обретения простой и понятной картины мира, обещающей позитивную перспективу. Не важно, где позиционирована эта перспектива – в Царстве Божием, коммунизме или «тонком плане» Космоса.
Свободу можно променять на социальный порядок, базирующийся на отгораживании от сложного и противоречивого мира, и т.д.
Я солидарен с Александром Мелиховым – защитить простаков от жуликов невозможно. Но возникает вопрос: имеем ли мы на это моральное право? Если мы признаём свободу высшей ценностью, то как можно противостоять свободному выбору рабского состояния? Или мы отказываем человеку в этом? Тогда в какой степени мы сами свободны? В частности, свободны от иллюзий по поводу человеческой природы.
И отдельные люди, и целые народы сплошь и рядом избирают несвободу. Для того чтобы убедиться в этом, нет нужды ходить за примерами слишком далеко. В истории можно увидеть вектор движения по направлению наращивания пространства свободы. Но это – лишь вектор.

А общества, в котором живут сплошь свободные люди, – химера. В самом идеальном с точки зрения гарантий свободы обществе будет воспроизводиться сегмент людей, выбирающих несвободу. Добровольное рабство и связанные с ним страдания – одно из выражений универсальной трагедии бытия.
Далеко не всякий, рождённый к жизни на земле, способен нести на своих плечах бремя жизни. Люди этого типа сходят с ума, спиваются и становятся наркоманами, маргинализуются, бродяжничают, кончают жизнь самоубийством. Герои публикации Гамаюнова – из такого ряда. До тех пор, пока будут рождаться слабые духом, рядом с ними будут шнырять «санитары леса» – малые, средние и крупные хищники, стремящиеся подчинить себе несчастных людей. Такова природа вещей.
Те, кто не способен вынести бремя свалившейся на их голову духовной и политической свободы, склонны «идти под высокую руку» властей предержащих, традиционных конфессий, партий и идеологий, сект, всевозможных гуру, шарлатанов, целителей. Это – их выбор и одновременно их ответственность. Из этого не следует, что несчастных жертв собственного выбора несвободы надо предоставить своей участи. Но я не вижу законодательных механизмов, способных ограничить «самодеятельных костоправов духа». Историческую обусловленность всплеска всех этих безобразий вижу – это и крушение традиционного мира, и перемещение миллионов людей из деревни в город, и гибель коммунистической эсхатологии, и размывание остатков «железного занавеса», и крах СССР, и многое другое, а корректного, правового способа обуздания не вижу.
Здесь возникает юридически неразрешимая проблема доказательства преступного умысла. Я доверяю Игорю Гамаюнову: по-видимому, персонаж, обозначенный в его материале как Учитель, действительно доводил несчастную женщину до самоубийства. Но это – наши домыслы. Право же исходит из презумпции невиновности, и смею утверждать, что сохранение этой презумпции неизмеримо важнее возможности оправдания какого-то количества преступников, которым удаётся при этом уйти от правосудия. Мы уже жили под крылом юстиции, исходившей из презумпции виновности.
Что же касается тоталитарных сект, то и тут меня не покидают серьёзные опасения. Попробуйте применить формальные критерии, фигурирующие в газетных публикациях о тоталитарных сектах, к раннему христианству. Это же типичная тоталитарная секта. Новообращённые бросали родителей, раздавали имущество, уходили в общины, прятались от мира. Наконец, исповедовали причудливые верования в распятого Бога! Не всё так просто!
Любое насильственное порабощение незаконно и требует самого энергичного вмешательства государства. Но как быть с порабощением добровольным? Запретить его, поскольку оно оскорбляет наше нравственное чувство и представление о человеческой природе? Моё убеждение состоит в том, что эта богоборческая, отрицающая природу данного нам мира позиция контрпродуктивна и сопряжена со страшными опасностями.
Добровольному рабу надо сострадать. Наш долг – минимизировать страдания несчастных людей. Но делать это надо так, как делает сотрудник Армии спасения, раздающий порцию еды опустившимся бездомным, – твёрдо осознавая, что сирые, убогие и бездомные существовали во все времена и пребудут до скончания века.
Не стоит придумывать себе психологически комфортный образ мира, в котором мы живём. Надо смотреть правде в глаза. В этом состоит одна из самых тяжёлых обязанностей, ложащаяся на плечи свободного человека. На этом пути утрачивается иллюзорное счастье, но обретается духовная свобода.

Лев АННИНСКИЙ
Природа ухмылки и ухмылка природы

Алексей Шорохов назвал меня «непримиримым адвокатом литературных комиссаров ХХ века и язвительным златоустом современности».
Правильная характеристика. Я бы только добавил, что комиссары – в пыльных шлемах. Для точности интонации. А чтобы объясниться по части язвительности, процитирую моего уважаемого оппонента чуть дальше, ибо он уловил нечто важное: пишу я – «в шутку, играючи»… О чём пишу? «О выборе, который был, по мнению Льва Аннинского, у России в 1917 году: коммунисты или черносотенцы? Пламенные «безумцы» (это прагматик-то Ленин с диетическим молочком в ссылке)…»
Уточняю: это не мнение Льва Аннинского, а пересказ точки зрения американского историка Ричарда Пайпса (на которого я неоднократно честно ссылался); смысл же его позиции в том, что в межреволюционные и революционные годы ничем не могли помочь народу здравомыслящие политики вроде кадетов или меньшевиков, а только безумцы. В безвыходной, безумной ситуации способны были народ возглавить или черносотенцы, или большевики. Оно и оправдалось – в случае большевиков, оказавшихся более решительными и жестокими, чем их конкуренты.
Ленин, конечно, гений тактики и расчёта и в этом смысле – откровенный прагматик: «Взять власть!» «Удержать власть!» – а там посмотрим… Это так же практично, как кушать хлебные «чернильницы» с конспиративным молочком в случае обыска в ссылке. И совсем другое – вешать перед лошадью Истории морковку в виде теории отмирания государства, рисовать будущий коммунизм посреди руин рухнувшей империи, а главное – чувствовать, как за этими морковками тянутся расквашенные в мировой драке морды «народов мира», – такие запредельные номера может проделывать только безумец, вобравший в мозг безумие ситуации.
Меня поразила когда-то реплика В. Шульгина, которого попросили объяснить, как это в гимназическом аттестате Владимира Ульянова, сплошь отличника, затесалась «четвёрка» по логике! Мыслитель же! Шульгин прокомментировал: может, и мыслитель (по части молочка в ссылке и фракционных раскладов в партии), но Высшей Логики у Ленина никогда не было!
Я тогда, грешным делом, подумал: блефует Василий Витальевич, счёты сводит… А потом понял. Логика была (и есть) у кадетов, либералов, интеллигентов и прочей здравомыслящей «гнили» – Ленин же чуял и моделировал безумие эпохи, а над здравомыслием «постепеновцев» и прочих оппортунистов громко смеялся.
Я, конечно, громко не смеюсь – слаб в коленках. Я – посмеиваюсь. Поэтому пишу играючи и в шутку, как верно учуял проницательный Алексей Шорохов.
«Безусловно, многое простительно атеисту, но нельзя же так грешить против формальной логики!»
И опять прав мой оппонент. Атеизма своего не скрываю, по команде в церковь ходить не умею (в партию при Советской власти по той же причине не пошёл – спасался от предложений тем, что отшучивался), а логику формальную оставляю тем, кто сумеет свести к этой логике современного человека. Я – не берусь.
По той же хитрой логике я и над «счастьем» посмеиваюсь, в чём справедливо уличила меня уважаемая сибирячка Светлана Голубева («ЛГ»,
‹ 43 – «Куда уходят «капитаны семейных кораблей»). Счастье, знаете ли, так же трудноопределимо, как природа человеческая, а природа человеческая трудноопределима, потому что изменчива та реальная природа, частью которой мы являемся. Как её определишь? Можно так: это объективная реальность, данная нам в ощущениях. Да вот ощущения не ухватишь. Поём «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», а потом этого товарища топчем за все наши несчастья. Или товарища Брежнева топчем, обвиняя в застое, а потом соображаем: а может, в застое и было счастье?
Позвольте ухмыльнуться.
Ещё одна фундаментальная проблема, на сей раз не связанная с моей персоной, задета в статье Игоря Яковенко, которую мне тоже хочется откомментировать. Проблема в следующем. Если природа создаёт, причём в огромном количестве, людей, склонных терпеть «рабское» положение, то что с этим делать? Попробовать (очередной раз) объявить войну природе? Или попробовать всё-таки откорректировать понятие «рабство»?
Взяв заглавием (или пустив в расход) детсадовский вопль всех обездоленных и разгневанных: «Рабы не мы!», – Игорь Яковенко пробует следующее: разделить всё общество на две части: «Есть свободные люди и есть рабы».
Я спрашиваю: а разве нет людей, которые чувствуют себя на грани, на границе состояний? В одной ситуации ты поступаешь свободно, в другой урезаешь свою свободу до нуля. Разве каждый человек не попадает в эти ситуации? Разве каждый человек не несёт в себе в принципе то и другое?
А тут не только делят людей на два сорта, но ещё и оплакивают тех, кто не сподобился, причём в сочувствии этим несчастным проскальзывает едва ли не издёвка:
«Для свободного человека рабство – ужасно. А для раба – нормальное, психологически освоенное и комфортное состояние. Мир устойчив и стабилен. Ты делаешь то, что положено, и в урочный час тебя ждут котлы с дымящейся пищей…»
Я спрашиваю: а эту пищу готовит рабам кто-то другой? А может, хлеб насущный обеспечивают сами рабы и свободных счастливцев содержат тоже рабы? Это если говорить о бренном теле. Но мы же хотели вознестись в сферы души и духа…
«Свобода прекрасна, но она есть бремя. Подлинно свободный человек платит за свою свободу утратой иллюзий, постоянной работой над собой, подчинением этической и интеллектуальной самодисциплине, особым чувством экзистенциального одиночества».
Старая добрая песня: герой над толпой. И почему-то, кроме «свободы», никаких иных определений, словно для того и нужна «свобода», чтобы ткнуть в глаза другому, что тот – раб.
Я спрашиваю: а если в каком-то прекрасном обществе (в западной демократии, например) рабы исчезли и все стали свободны – категория «свободы» нужна или нет? Или в идеале «свободу» вообще не надо замечать? Мы, конечно, общество не идеальное, и «свобода» нам нужна зачем? Не затем ли мы эту категорию берём напрокат, чтобы подвести базу под вечный наш вопль: «рабы не мы»?
Решая эту головоломку, русские философы осмыслили другую дихотомию, которую И. Яковенко, разумеется, знает. Но я всё-таки напомню. Не «свобода» у нас, а «воля». Волен раб ползать на коленях перед начальником, но волен и выпустить начальнику кишки, когда дойдёт до бунта. Воля – это уже не свобода, ограниченная разумом и чувством меры (и оплакиваемая Игорем Яковенко по причине утраты иллюзий); воля – это безбрежное чувство: делаю, что хочу! Это иллюзия вседозволенности и упоение всеотзывчивостью (разве можно нас не любить?!). И смиряется эта воля – волей же, деспотической и безжалостной.
«Как противостоять СВОБОДНОМУ ВЫБОРУ рабского состояния?»
Упёрлись наконец-то в нонсенс. Свободно выбирающий рабство – уже не раб? Ну ладно, воля, противостоящая воле же, – имеют общее основание. Но рабство и свобода – из другой оперы. Я бы сказал, из двух разных опер, соединение которых – химера.
Игорь Яковенко это чувствует:
«Общества, в которых живут лишь свободные люди, – химера… Добровольное рабство и связанные с ним страдания – одно из выражений универсальной трагедии бытия. Далеко не каждый, рождённый к жизни на земле, способен нести на своих плечах бремя жизни. Люди такого типа сходят с ума…»
Универсальную трагедию бытия оставим в стороне. С ума сходят люди и того, и этого типа: и «рабы», у которых осталось представление о «свободе», и критически мыслящие личности, которые силятся выбраться из положения «рабов» и не могут. Но что важно в концепции Яковенко? Люди, которых он называет рабами, – такие же законные дети универсальной человеческой природы, как и люди, которых он называет свободными. Но если в природе человека и то и другое, если миру нужны стабильность и устойчивость так же, как динамика и риск, – то почему надо третировать «рабов» как недочеловеков, а «свободных» возносить до «сверхчеловека»?
Почему вообще так въелось в наше сознание заимствованное у античных греков деление, которое немыслимо приклеить к другим эпохам и формациям: ни к средневековым феодам, ни к городам эпохи Просвещения, ни к армиям Нового времени, жаждущим пограбить награбленное?
Я склонен делить мир человеческий не на два клана, а на три уровня. Эта концепция тоже выработана русскими философами.
В каждом человеке – три уровня: особь, индивид и личность.
Особь – это обеспечение и воспроизводство бренного тела. Особям как раз и нужны те котлы с дымящейся пищей, о которых справедливо вспомнил Игорь Яковенко.
Индивид – неделимая частица систем: гражданской, социальной, интеллектуальной и т.д. В этих системах индивид крутится на всех уровнях. То как инициатор, то как исполнитель, то как раб, то как надсмотрщик, а то и как звено коммуникации (мы с Игорем Яковенко и ещё легион таких же рабов пера и экрана).
И наконец, личность – это внутренний контакт человека с Абсолютом. В роли Абсолюта – Аллах, Будда, Пантократор, Вседержитель, Бог, отсутствие Бога... В этом смысле личность ни от чего не зависит. В нашей дискуссии в роли Абсолюта – Природа мироздания, голос которой Игорь Яковенко так хорошо слышит.
«Добровольному рабу надо сострадать».
Добровольному надсмотрщику, коноводу, вождю – тоже. Всем надо сострадать. Особенно когда роли путаются. То есть когда погонщик сам попадает в упряжку и тогда рвёт удила, пускает всё вскачь, опрокидывает телегу («Телегу жизни», как сказал бы Пушкин). В общем, рушит всё до основанья, а затем… а затем строит то же самое. Иногда в роли раба. Такой иногда и ставит телегу впереди лошади. Я имею в виду тех «добровольных рабов», которым Природа велела обеспечивать устойчивость бытия, а ситуация вознесла на роль «богов». В этой роли они часто сходят с ума… Ленина и Гитлера в качестве примеров достаточно? А то можно и продолжить список.
Приходится следовать Природе. В противном случае Природа ухмыляется и всё равно делает по-своему. Это в лучшем случае. А в худшем – оглоушивает невменяемое человечество парой мировых войн, после которых нам остаётся задавать вопросы: кто виноват и что делать?